327441 Английская болезнь - 11 из Лондона вести за собой, рамки Учебный сайт
.RU

Английская болезнь - 11

из Лондона

. Еще годом ранее, в 1984-м. Беспорядки шахтеров: снова провокаторы, плюс леворадикальные группировки. И даже само футбольное насилие: не обычные суппортеры, а меньшинство — траблмейкеры, подонки, криминальные элементы, ложка дегтя в бочке меда; именно это я повторял про себя, когда в последнем туре сезона, через четыре часа после того, как я шел по улицам Тоттенхэма вместе с парнями из Манчестера, стал свидетелем грандиозной драки у вокзала Кингз Кросс. В драке участвовали фаны многих клубов — лондонцы возвращались домой, провинциалы уезжали. Куда бы я ни бросал взгляд, всюду шла массовая драка — жестокое, просто-таки средневековое в своей примитивности побоище. Движение перекрыли на целый час, но драка продолжалась. Вокруг вокзала тоже шла драка. Дрались на Йорк-уэй; дрались на Пентонвилл-роуд; дрались у входа на станцию метро. Прислушавшись, вдалеке я услышал вой сирен — это дрались у Юстонского вокзала. Я поймал такси и попросил водителя повозить меня взад-вперед по Юстон-роуд. Там было море полиции, пожарные, машины скорой помощи, в небе парили вертолеты — но драка все равно продолжалась. Сколько народу принимало в ней участие, подсчитать возможным не представлялось; но учитывая пространство, на котором все это происходило, дрались тысячи людей. Но эти тысячи — тоже не мы.Пожалуй, нам стоит вернуться к югославской фотографии.Она меня все больше заинтриговывает. Мужчины на ней хорошо одеты — двое в модных кожаных куртках, один в пиджаке и галстуке — судя по всему, у них хорошая работа, где-нибудь в офисе или магазине. Они вполне взрослые, с нормальными лицами, у одного даже стильная прическа. В их действиях виден расчет — к вооруженным людям они подошли сзади. Смело, но если подумать, риск, в общем-то, невелик. Вглядываясь в фотографию, я понимаю, что толпа, окружив танк, оказалась неспособна совершить следующий шаг — вопиюще преступный, антиобщественный, противозаконный — пока один человек, усатый, не вскарабкался на танк. И он никакой не лидер, по крайней мере, не в том смысле, в каком принято говорить про лидеров толпы. Он пришел сюда не возглавлять, призывать, убеждать, гипнотизировать, не

вести за собой,

да и не получилось бы у него это, если бы он попытался. И хотя по фотографии может сложиться впечатление, что он — главный виновник — в конце концов, вот же он, его хорошо видно — но никакого влияния на толпу он не оказывает. Он просто первым переступил черту, черту, которую все присутствующие там отлично видят, черту, отделяющую один тип поведения от другого. Он вышел за

рамки

под влиянием толпы, без толпы это было бы невозможно, даже если сама толпа не готова идти следом:

пока

не готова.Эти рамки есть всегда; любая толпа

изначально

находится в определенных рамках. Есть правила: вот это можно, а вот это уже нельзя. У марша есть маршрут, есть пункт назначения. Пикетчики знают: вот сюда идти нельзя. Политическая демонстрация: есть политик, который ее возглавляет, ее связующее звено. Парад, марш протеста, траурное шествие: полицейский кордон, тротуар, улица, чужая собственность вокруг. Вот здесь толпа идти может, здесь — нет. Форма существования, стремящаяся к выходу за предел. Я уже говорил о том, как перманентное, физически ощущаемое единство, царящее на футбольном стадионе, приводит к тому, что индивидуум на время прекращает быть собой и растворяется в толпе, впитывая в себя ее эмоции, ее силу. Но опять-таки: это бесформие — кажущееся. Бытие зрителя очень, если можно так выразиться, структурировано: билет, подчеркивающий ваше право находиться на стадионе; и ворота стадиона, как бы говорящие: то, что можно здесь, внутри, нельзя там, снаружи. Сама архитектура служит демаркационной линией. Сам вид стадиона, бетонный или кирпичный снаружи, наводит на мысль, что мир «наружный» — пуст и никчемен, там ничего нельзя. А внутри — море лиц, стиснутых так близко, как только позволяют человеческие тела, и оно как бы говорит само себе: здесь все возможно. Снаружи — одно, внутри — другое; потом — опять наружу, и толпа прекращает быть толпой: все, матч кончился, толпа достигла конечной точки своего существования. В каждой толпе есть нечто, что держит ее в определенных рамках, контролирует то, что в принципе неконтролируемо.Но когда сделан шаг за грань, рамки исчезают?Здесь, на улицах Тоттенхэма, я стал свидетелем того, как то один, то другой человек балансируют на этой грани, словно пытаясь подвести толпу к той точке, после достижения которой станет возможным последний шаг, шаг к тому, чем хочет быть эта толпа. В двух словах идея сводится к

пересечению:

переступить черту, переступать которую нельзя. Абсолютно все восстает против пересечения. Вся повседневная жизнь, каждый ее закон, заученный, усвоенный, уважаемый, немыслимый неисполненным, протестовал против этого последнего шага.И опять фотография из Сплита. Следом за усатым на танк взобрались еще пять или шесть человек. Это не невротики и психопаты Ле Бона, и не «городской мусор» Гиббона; нет, это обычные люди, обычные члены общества, с одним маленьким, но чрезвычайно важным дополнением: сделав то, чего делать нельзя, они уже не могут вернуться в толпу, окружающую их. Перейдя черту, они оказались за пределами цивилизации. На лице человека, что хватает усатого за рукав, мечтающего о том, как бы добраться до танкиста, застыло одно выражение. Не паника, не страх, не ярость и не жажда возмездия. Это возбуждение.В жизни любого человека не так много моментов, когда цивилизация отступает, когда все устои общества — работа, дом, повседневность, ответственность, свобода выбора, права, обязанности, все, что делает нас гражданами — исчезает. В английском, величайшем языке империализма, нет глагола-антонима глаголу «циви-лизировать», нет слова, что описывало бы состояние неподчинения правилам, которым должен следовать гражданин. Жизнь наша устроена таким образом, чтобы держаться в рамках старого, упорядоченного, и опасаться нового, неизведанного. А помогает нам в этом множество вещей. Мое место в обществе, меня как гражданина определяет совокупность всевозможных условностей и деталей. Каждый мой день расписан заранее: я просыпаюсь, иду в туалет, ем, принимаю душ, еду на работу, пишу статьи, звоню по телефону, оплачиваю счета, сверяюсь с ежедневником, пью кофе, иду в туалет, общаюсь с людьми, обедаю, езжу на встречи, еду домой, прихожу домой, ужинаю, пью, иду в туалет, развлекаюсь, трахаюсь, иду в туалет, чищу зубы, сплю. У меня есть дом, мое убежище. Я покидаю его утром и возвращаюсь в него вечером — он есть, это несомненный факт, и он не просто существует, он подтверждает и мое существование. Он принадлежит мне согласно своего рода соглашению между мной, моей работой, банком и местными властями. Я — коллекционер, не в буквальном понимании этого слова, а в его глубинном смысле: мои фотографии, мои статьи, моя мебель (подобранная именно таким образом), моя библиотека (подобранная именно таким образом), мои друзья и те, кого я люблю (подобранные именно таким образом), образ моего существования призваны делать комфортной мою жизнь, мою работу, мое восприятие самого себя. Я окружаю себя вещами, собственностью, заполняю пространство вокруг себя: я его

персонализирую;

я делаю его

личным;

я делаю его своим.Но кроме того, я рассматриваю все это как груз, ношу. Это барьер, отделяющий меня от всего, чего я не понимаю. Это мой медиатор, фильтр, пропускающий не все, а лишь определенное, избранное мною. Именно поэтому так волнительны моменты, пусть даже короткие, особенно короткие, когда все это исчезает: рвется ткань, обрывается связь, сгорает дом — что угодно. Этот ряд -опять-таки барьер: я волнуюсь, не зная, что ждет меня по ту сторону, я

возбужден.

И нет чувства сильнее. Здесь, за гранью антиобщественного, антицивилизованного,

антицивилизующего,

появляется то, что Сюзан Зонтаг называет изящно «предчувствием запредельного»: возбуждение достигает такой степени, что все, что к нему не относится, теряет смысл, индивидуальность исчезает, растворяется в нем. Что это за состояния? Их так немного, но устоять перед ними нельзя. Религиозный экстаз. Сексуальное возбуждение. Боль — боль настолько сильная, что думать о чем-то помимо нее невозможно. Пламя. Некоторые наркотики. Преступление. Нахождение в толпе. И — самое сильное — нахождение в преступной толпе. Там находится ничто. Ничто в своей красоте, простоте, в отрицающей все чистоте.И последняя картина: декабрьский матч против «Челси». Все утро суппортеры собирались в «Льве и ягненке», ирландском пабе неподалеку от Юстонского вокзала, минуя крупные магистрали, подъезжали на предварительно заказанных автобусах, минивэнах, личных авто. Оба помещения паба были забиты битком — было душно, влажно, неуютно — пол представлял собой смесь пролитого пива, грязи и сырости. Двигаться было невозможно. Я попытался взять пива, но не смог пробиться к стойке. Примерно в час тридцать прибыли те, кого ждали, и все в уже знакомой мне манере вышли из паба. Будто объявили эвакуацию — народ вывалил на улицу, свернул на широкую Юстон Роуд, перекрыв движение сразу в обе стороны, и двинулся вперед — все торопились, никто не хотел оставаться сзади — вокруг чувствовалось все то же радостно-оживленное чувство, чувство пребывания в толпе.Мы прошли мимо станции метро «Юстон Стэйшн» (слишком много полиции) и двинулись к следующей, «Юстон Сквер», сметая по пути рекламные щиты, турникеты, ограждения, никто не заплатил при входе, и никто никого не остановил, лавиной все хлынули вниз, а у подножия эскалатора стоял поезд, чьи двери тут же заблокировали и держали до тех пор, пока все не зайдут в вагоныНо поезд не ехал.Двери в конце концов закрылись, но поезд по-прежнему стоял на платформе. Он ждал; машинист ждал — ждал чего-то; какого-то знака; а скорее всего, полиции. Все вагоны, от первого до последнего, были забиты суппортерами. Все места были заняты; повсюду, где можно было сидеть, стоять, висеть, примоститься, находились люди. Это напоминало давку в час пик. В вагоне стало жарко и почти невыносимо. Кто-то нажал кнопку экстренного открытия дверей, но двери не открылись. Суппортеры начали кричать. Они колотили по стеклам. Они раскачивали вагон из стороны в сторону.И тогда поезд тронулся и постепенно разогнался до максимальной скорости. Он не остановился на следующей станции, «Грейт Портланд Стрит». Точно также он пронесся мимо следующей, «Бейкер Стрит», и следующей, «Эдгар Сквер», и тогда стало понятно, что он вообще не остановится нигде, пока мы не попадем в Челси (если, конечно, мы собираемся туда). Мне бросилась в глаза парочка лет пятидесяти с большими продуктовыми сумками — выбрались в субботу за покупками, и теперь весь день коту под хвост из-за того, что они сели «не на тот» поезд. Они явно нервничали, не зная, где в конце концов окажутся. Из темноты вынырнула платформа «Ноттинг Хилл», и снова растворилась во мраке.Поезд остановился только на «Фулхэм Бродуэй» — ближайшей к стадиону станции — и тут, даром что были все эти тщательные приготовления и продуманные маршруты, не было видно никого кроме полицейских. От них рябило в глазах. Больше на станции не было никого. Когда мы поднялись по лестнице, показалось, что и снаружи одни они, но тут посреди всеобщей толкотни и давки кто-то сказал, что разглядел «их парней».В тесноте перед входом на стадион полицейские шеренги казались уже не такими плотными — я заметил, как рыжеволосый парень «Челси» проскользнул в толпу суппортеров из Манчестера. Он пошел следом за одним из них. Он хлопнул того по плечу, и когда тот обернулся, тяжелым предметом — арматурой или чем-то вроде нее — который он держал обеими руками, ударил суппортера поперек шеи, прямо по кадыку. Сила удара была такова, что суппортер «Манчестера» потерял равновесие, на несколько дюймов оторвался от земли, и рухнул как подкошенный, потеряв сознание. А суппортер «Челси» моментально растворился в толпе — я даже не заметил, как.На стадионе полицейский контроль продолжался, хотя и не такой тесный — один ряд полицейских стоял внизу, по ту сторону ограждения; другой — наверху; и еще два справа и слева, дабы не допустить контакта между местными и приезжими суппортерами. Казалось, что полицейские довольны уже тем, что оцепили это пространство — потому как войти внутрь они не могли. Суппорте-рам же «Челси» удалось «зайти на сектор» — подобно уличному рыжему террористу, то тут, то там они провоцировали небольшие стычки, по большей части оставшиеся незаметными для полиции. У меня создалось впечатление, что полицейские рады «не замечать» того, что происходит внутри оцепленного ими пространства — их беспокоило то, чтобы ничего не было снаружи, а если кому достанется внутри — что ж, сам виноват, виноват хотя бы тем, что оказался там.Это было неприятное ощущение. Да и сама атмосфера, в которой проходила игра, была неприятной — колючей, неуютной. Было холодно, дул сильный ветер: глаза слезились от мелкой пыли, я ощущал ее на волосах и на теле под одеждой. Не прекращалось движение: народу внутри оказалось слишком много, знакомый трюк, чтобы убрать людей с улицы, и все, что оставалось — пытаться не упасть да толкаться, чтобы хоть что-то видеть на поле. То и дело что-то где-то происходило, спровоцированное теми, что «зашли на сектор», и все вставали на цыпочки и вытягивали шеи, чтобы разглядеть, что именно, но разглядеть не удавалось. А потом что-то случалось в другом месте, и шеи вытягивались уже в другом направлении. И далее в том же духе. Кто-то вдруг начал кидать горящие шашки — стоявшему рядом со мной такая чиркнула по лбу. Было неприятно, «клаустрофобично». Вокруг говорили, что кого-то пырнули ножом, но я этого не видел; другие говорили, что этого не было, но если это все-таки правда, то ничуть не удивительно.Ближе к концу матча я снова заметил рыжеволосого суппорте-ра «Челси». Я так и думал, что он будет среди тех, кто зашел на гостевую трибуну. Теперь я его увидел. Хоть он и улыбался, лицо его все равно выглядело злым, злобным. На щеке у него был уже знакомый мне шрам от ножа. Небольшого роста — ниже меня примерно на голову — но низкий рост отнюдь не был в его случае слабостью: наоборот, он делал его более компактным, подвижным и резким. Смотреть на него было неприятно: маленький механизм для причинения боли. Когда он, пробираясь к выходу, подошел ближе и прошел совсем рядом со мной, у меня возникло искушение схватить его сзади за шею и задушить. Искушение было сильным, и когда он ушел, я пожалел, что не последовал своему первому порыву.К концу матча напряжение и ожесточение достигло крайней точки; «атмосфера» изменилась, и напоминала теперь состояние, которое ощущаешь в воздухе перед грозой. Но я устал. Я хотел в тепло. Я хотел домой. Мне надоело стоять, мне надоела полиция, мне надоела холодная погода, от которой раз плюнуть подхватить простуду, мне нравилась перспектива оставаться на трибуне среди этих парней, от которых пахнет дешевой едой и дешевым пивом, ждать, пока полицейские очистят улицы вокруг стадиона от вражеских суппортеров. И я решил, что нужно попытаться пройти через оцепление.Полицейский сделал движение в мою сторону, посмотрел так, словно сейчас остановит меня, но не сделал этого. И я оказался на другой стороне. Я мог идти куда угодно. Я почувствовал себя заново родившимся.Я узнал человека, идущего рядом со мной, — суппортер «Манчестера». Я подумал, что он руководствуется теми же, что и я, соображениями; выглядел он очень одиноко, погруженным в собственные мысли — последний человек на земле, которому придет в голову мысль об участии в беспорядках.Я шел дальше. Тут я заметил Роберта. А Роберт-то каким образом здесь оказался?Следом за Робертом шел еще один парень. Этот, также в полном одиночестве, двигался в той же манере: сосредоточенно, не привлекая внимания. Это уже казалось подозрительным. Потом я увидел еще одного, и тогда наконец до меня дошло, что все эти люди специально разделились, чтобы беспрепятственно пройти через оцепление. После секундной нерешительности все они начали двигаться вниз по Фулхэм-роуд, не торопясь, но и не слишком быстро, с одним и тем же выражением на лице: «я здесь по своим делам и мне нет дела до каких-то там беспорядков». Не знаю, было ли это запланировано; мне показалось, что все произошло спонтанно. Возникла толпа, возник эффект появления чего-то. К нам присоединялись все новые и новые люди, привлеченные знакомой магией толпы, причем было такое ощущение, что они появляются не извне, а как бы сама толпа рождает их. Казалось, что толпа растет, как живое существо, как некий биологический организм, чьи клетки делятся и рождают новые, все больше и больше.Я пошел следом за ними, боясь пропустить что-нибудь интересное. Не знаю, почему они пошли именно в эту сторону, я решил, что куда бы они ни пошли, пойду следом. Я уже забыл, что только что собирался домой. Я больше не был уставшим и простуженным, меня, как и всех вокруг, оживило ожидание того, что вот-вот произойдет.Вокруг были незнакомые лица — суппортеры лет тридцати пяти — сорока, ветераны насилия, приехавшие сегодня потому, что это матч против «Челси». Происходящее было им настолько знакомым, что они просто излучали уверенность в себе и спокойное знание. Опытные, мудрые и неразговорчивые.Пока группа — все так же неторопливо, «случайно» — прошла мимо станции метро «Фулхэм Бродуэй» и свернула в боковую улицу. Полицейские с собаками, на лошадях, в минивэнах, концентрировались у входа в метро. Все понимали, что раз зашли так далеко, нельзя «пропалиться». Это создавало странный эффект: все равно, что тысяча людей на цыпочках крадется через гостиную, в то время как хозяин спит в кресле перед телевизором. Чтобы «пропалить», достаточно было взгляда одного полицейского. Но этого взгляда не было. С каждым шагом предвкушение росло. Я заметил табличку с названием улицы — Вэнстон-плейс. Этот район я не знал; зарубки ставить, что ли? Все пошли направо, я следом. Потом все повернули налево, очень быстро. У них получилось: «Фулхэм Бродуэй» осталась позади.Суппортеров «Челси» я не видел. Но я уже был достаточно опытным, что осознавать значение того факта, что нигде не видно и полиции. Вот что самое главное: полиция ждет на каждой станции от «Фулхэм Бродуэй» до «Юстон Стейшн», ждет появления суп-портеров, которые никогда там не появятся. Ощущение было непередаваемым. Никто ничего не говорил — молчание было полным — все было написано на лицах.«Мы прошли», — говорили лица.«Полиция осталась сзади», — уверяли лица.«Теперь нас никто не остановит».Весь день толпа пыталась собраться, и весь день ей не давали этого сделать. Весь день она находилась в рамках, накапливая негативную энергию. Все события дня были связаны с нахождением в ограниченном пространстве: утром в пабе, в поезде на «Юстон Сквер», на станции «Фулхэм Бродуэй», где всех обыскивали, осматривали, потом оцепили и под эскортом повели на стадион. В ограниченном пространстве их держали и на самом стадионе — держали в коробке со стальными решетками со всех сторон. Весь день ограничение было абсолютным. В каждый период времени существовали свои рамки.И вот они перестали существовать.Скорость движения возросла. Я почувствовал буквально приказ идти быстрее, не исходящий ни от кого конкретно, и в то же время исходящий от каждого, это было как инстинкт — чем быстрее мы идем, тем мы сильнее, опаснее, тем круче ощущения. Неторопливая прогулка сменилась деловым шагом, а потом и вовсе перешла почти что на бег. Все шли, все так же молча, тесной группой.Мне это нравилось. Меня это возбуждало. Что-то должно случиться: толпа испытывает голод, этот голод должен быть утолен. Сформировавшуюся толпу рассеять не так-то легко. Это такой момент: точка невозвращения.В глаза мне бросилось название улицы: Доус-роуд. Повторяя его про себя, я еще больше ускорился, пытаясь пробиться в первые ряды. Перед глазами мелькали вывески со знакомыми названиями — Лэбрукс, Ллойдс Банк, префектура, овощной магазин — но они могли находиться где угодно. Значит, и я сейчас находился где угодно.Становилось тесно. Я шел по тротуару, со всех сторон окруженный суппортерами; пробиться вперед было невозможно. Еще больше суппортеров шли по тротуару на противоположной стороне улицы, а некоторые лавировали между машинами на проезжей части.В этот момент в первый раз я услышал крик, хотя доносился он издалека. Это было что-то футбольное, но что, я не разобрал. Меня это просто удивило. Но кто-то сказал: «Их парни». Эти слова звучали слегка навязчиво — их парни — и они эхом отдались у меня в голове. Крики, понял я теперь, шли со стороны суппортеров «Челси». Что бы это могло означать? Что суппортеры «Челси» нас преследуют? Мысль показалась мне интригующей. У толпы была цель: ее были суппортеры «Челси». И тут же я обнаружил, что у моей мысли — несколько аспектов. Помимо прочего, она меня пугает: полиции нет, все может зайти очень далеко. Мысль стала казаться неприятной: как суппортерам «Челси» удалось оказаться позади нас? Я оглянулся, но ничего не увидел: только парни из Манчестера, теперь они, казалось, сбились еще плотнее и шли по всей ширине Доус-роуд. Из-за них ничего дальше мне видно не было. Я не видел тех, кто шел за нами, зато я их слышал. Да, скандирование было определенно «Челси».«Да», — сказал кто-то еще, — «это их парни».Я еще больше ускорил шаг. Я не хотел, чтобы на меня напали сзади, но теперь, чтобы пробиться вперед, мне приходилось расталкивать людей. Нечаянно я чуть не сбил кого-то с ног — правда, он устоял на ногах. Он выругался в мой адрес, я пробормотал извинения, но когда я посмотрел в лицо этому человеку, то увидел удивительную вещь: это был Сэмми. Нашу группу возглавлял Сэмми. Откуда он здесь взялся?Я помню, что видел его утром в пабе, но больше с тех пор я его не видел. Словно бы сама толпа создала его и поставила во главе себя. Я почувствовал себя увереннее. Да, это он, а вот и его маленькие лейтенанты. Он тоже заметил суппортеров «Челси» сзади — он оборачивался каждые три-четыре шага — но это его не беспокоило. Вид у него был нисколько не озадаченный. Что-то должно случиться — вот какой у него был вид; сейчас будет «махач».Пусть так, но я все равно не понимал, как суппортеры «Челси» оказались позади нас? Они словно материализовались из воздуха. Ведь пройдя оцепление, обойдя полицию у метро, мы сразу же углубились в лабиринт маленьких улочек. Что-то не так. Или суппортеры «Юнайтед» знали, что за ними пойдут? Но откуда? Или суппортеры «Челси» где-то прятались и ждали, пока мы пройдем мимо? А я их не заметил?Я продолжал наблюдать за Сэмми — все под контролем, оглядывается, проверяет, на каком расстоянии от нас суппортеры «Челси». Все его действия говорили: все идет по плану. Тут меня осенило: да, все действительно идет по плану. Невероятно, но зато это все объясняет. Все было спланировано. Беспорядки — вещь спонтанная, внезапная: нельзя контролировать неконтролируемое. Футбольное насилие не планируют — или все-таки планируют? Неужели беспорядки могут быть целью?Хотелось спросить об этом, но все вокруг шло слишком быстро. Сэмми держал все под контролем. Темп еще больше увеличился. Приходилось бежать, и из-за этого я не замечал ничего вокруг. Какие-то магазины — незнакомые. Я даже перестал замечать всего того, что должно быть на центральных улицах. Странное ощущение: мне стало казаться, что я бегу по туннелю. Боковое зрение улавливало только темноту, иногда ее прорезал свет — витрины, или фар автомобиля — нечеткий, какой-то размытый. Я не отводил взгляда от затылка Сэмми: пока я смотрю на него, я не упаду. Скандирование суппортеров «Челси» становилось громче — определенно громче. Они подходили все ближе.Кто-то сказал: «Они совсем рядом».Сэмми не останавливался. «Плотнее», — сказал он; впервые он что-то сказал. «Не растягиваться».Я все еще не видел суппортеров «Челси», но я их уже чувствовал. Они шли сразу за последними рядами парней из Манчестера, но пока сохраняли небольшую дистанцию, словно некий буфер.Справа вдруг стали появляться улицы, одна за другой. Название одной бросилось мне в глаза, но потом я его забыл. Теперь их явно стало больше. Не знаю, почему. Каждые пятнадцать-двадцать ярдов появлялась новая. Я обратил внимание, что Сэмми осматривает каждую, словно ищет. Вероятно, это какая-то стратегия — какая, я не понимал. Сэмми что-то крикнул — он нашел нужную улицу — и толпа, уже полностью бегом, свернула в нее. Сэмми свернул за первый же угол, буквально черед десять ярдов: снова направо. И тут же снова, и снова направо. Три маленькие улочки, и мы снова там, откуда начали, но с одним маленьким «но»: только что враг был сзади, а теперь он был впереди.Позже, разглядывая карту, я обратил внимание, что Доус-роуд идет под углом к остальным улицам, разбивая их на небольшие треугольники, и именно это обстоятельство позволило Сэмми осуществить свой маневр и завести нас в тыл суппортерам «Челси».Впервые я увидел их, но это были самые младшие, которые шли в самом конце их толпы. И то, я видел только размытые фигуры да иногда чье-нибудь искаженное паникой лицо — еще бы, только что они гнались за нами, а теперь вдруг преследуемый враг неожиданно оказывается у тебя за спиной! Тротуар кончился, мы сошли на мостовую, перешли улицу, начался другой тротуар. Я запомнил это, потому как смотрел под ноги — иначе было невозможно, иначе бы я упал. Но сколько улиц мы так прошли, я не знаю. Я воспринимал их не сами по себе, а как признаки того, что мы движемся. И где же машины?Мы шли дальше. Мне казалось, что теперь, когда мы совершили эту мертвую петлю, сразу же начнется драка, но этого не произошло. Гонка продолжалась, толпа билась о барьер, о грань, и ничего: ничего не происходило. Я устал и несколько сбавил темп. Здания вокруг, хотя уже трудно различимые из-за темноты, стали давить на психику. Я обратил внимание, что смотрю больше на них, чем на суппортеров. Здания были мне физически неприятны. Было такое ощущение, словно улица вдруг стала для меня недостаточно широка. Здания стали агрессивными, они давили, довлели. В голове вертелось какое-то слово, но я не мог его определить.Наконец определил: собственность.Вдруг раздался звон разбитого стекла: это витрина. Я не видел, я только услышал, но эффект был потрясающим — буквально потрясающим: я словно почувствовал электрический разряд. Что-то щелкнуло внутри. Потом — новый звук, на этот раз не такой звонкий: лобовое стекло какого-то автомобиля. Ощущение выросло на несколько пунктов. Еще одно приглушенное «хрясь», второе лобовое стекло. И тут стекла начали разлетаться повсюду. Первой уничтожению подлежала собственность, как бы для того, чтобы помочь нам перейти барьер: собственность — символ порядка, атрибут закона.И они перешли барьер. Раздался рев, и они ринулись — как бы преодолев земное притяжение — в круговорот насилия. Закон перестал для них существовать. Теперь их не могло остановить ничто, за исключением разве что физической силы полиции, да еще травма, лишившая бы их возможности двигаться.Я сознательно не описываю драку как таковую, потому что я хочу остановиться на том ключевом моменте, что ей предшествует. Что происходит в это время? Как толпа переходит эту грань, или, лучше сказать, риф — метафоры хотя и избитые, но исключительно верные.Вот как об этом говорят они.Они говорят, что это «круто», что это «чума», что это «как наркотик». Они говорят, что это невозможно забыть, и что они не хотят это забывать. Они говорят, что это затягивает, рассказывают и пересказывают, как это и что они при этом чувствуют. Они говорят об этом с гордостью людей, видевших, участвовавших, чувствовавших, прошедших через то, чего у других не было. Они говорят об этом так, как другое поколение говорило об алкоголе и наркотиках — правда, сами они тоже употребляют и алкоголь, и наркотики. Один из них, владелец бара, говорит, что это что-то гормональное, химическое, как бы некое газообразное вещество распыляется в воздухе, когда начинаются беспорядки, и устоять перед ним невозможно.А как бы это описал я?Быть в сознании — значит воспринимать настоящее во всем его многообразии. Человеческий мозг никогда не отдыхает; он все время работает, думает, вспоминает, выбирает, добавляет, забывает. Например, когда я сижу в своей комнате и пишу эту книгу, мой мозг одновременно заканчивает это предложение и уже составляет следующее, он уже закончил эту книгу, и в то же время он ее еще не закончил — он ее никогда не закончит. Он воспринимает шум с кухни, пение птиц на улице, качество освещения; он думает о том, что мне предстоит сделать позже — вечером, в выходные, в следующем месяце, в старости. Я пишу дальше этот абзац, а он думает о моем счете в банке, о моих родственниках, о туши для ресниц, что использовала моя сестра на прошлом празднике, вспоминает чужую смерть, вызывает печальные воспоминания. Человеческое сознание состоит из гораздо большего количества вещей, чем с помощью этого самого сознания мы можем придумать. Такова реальность: каждую секунду нашу деятельность стимулируют тысячи миллионов стимулов, они приходят, уходят, их действие начинается, заканчивается.И есть момент, когда сознание отступает: это момент, связанный с выживанием, насилием, это животное чувство, когда нет никаких сложных уровней и всего остального, а есть только одно — настоящее, возведенное в абсолют.Насилие — одно из самых сильных ощущений в жизни, а для тех, кто избирает его своим хобби, оно является и одним из самых сильных удовольствий. Там, на улицах Фулхэма, когда толпа перешла этот метафорический риф, я буквально почувствовал, что стал невесомым. Я презрел земное притяжение, я победил его. Я почувствовал, как я поднимаюсь над самим собой и могу теперь воспринимать мир замедленно, во всех деталях. Потом я подумал, что это состояние похоже на состояние, которое бывает, когда принимаешь какой-нибудь наркотик, этакая адреналиновая эйфория. И тогда в первый раз мне стали понятны слова, которые они используют, когда говорят об этом. Футбольное насилие — их наркотик.А чем это было для меня? Для меня это было состоянием абсолютной самодостаточности. 1 ... 8 9 10 11 12 13 14 15 16
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
© 8712.ru
Образовательные документы для студентов.