.RU

Предисловие к первому русскому изданию

§ 2


Прежде всего,

язычество не является «возвратом в прошлое».

Нет оснований называть его «одним прошлым против другого прошлого» в противоположность тому, что с легкостью пишет Ален-Жерар Слама (Lire, avril 1980). Оно не представляет собой желания вернуться в какой-либо «потерянный рай» (это скорее иудео-христианская тема), а тем более, в противоположность тому, что безосновательно утверждает Катрин Шалье (Les nouveaux cahiers, t 1979), к «чистому истоку».

Во времена, когда беспрерывно говорят о «корнях» и «коллективной памяти», упрёк в «пассеизме» отпадает сам собой. Каждый человек рождается прежде всего как наследник; не может быть никакой самобытности отдельных людей или народов без учёта заинтересованными лицами того, что их породило, источника, из которого они происходят. Точно так как гротескно звучали вчера осуждения «языческих идолов христианскими миссионерами, поклоняющимися своему собственному амулету, несколько комично звучат сегодня осуждения «прошлого» (европейского) из уст людей, не перестающих хвастаться иудео-христианской преемственностью и отсылать нас к «вечно современному» примеру Авраама, Иакова, Исаака и прочих доисторических бедуинов.

С другой стороны, необходимо остановиться на значении слова «прошлое». Мы сразу же отвергаем иудео-христианскую проблематику, которая делает из прошлого определённо пройденную точку на прямой, неизбежно ведущей человечество из райского сада в мессианские времена. Мы не верим в смысл истории. Для нас прошлое является измерением, перспективой, которой наделена современность. События являются «прошлыми» только постольку, поскольку они вписываются в настоящее. Перспектива, открывающаяся в результате нового представления нами самим себе этих событий, «преображает» наше настоящее точно так же, как смысл, который мы им при­даём, заново представляя их себе, содействует их собственно­му преображению. Таким образом, «прошлое» неизбежно об­ладает такой чертой человеческого сознания, как времен­ность, которая не является ни измеримым «количеством вре­мени», о котором говорит разговорный язык (временность, на­оборот, является качественной чертой), ни длительностью, о которой говорит Бергсон и которая принадлежит нечеловече­ской природе, в то время как временность принадлежит только человеку. Согласно Хайдеггеру, жизнь как «забота» (Sorge) протяжённа из самой себя; она не заполняет собой никакую за­ранее установленную временную рамку. Человек – всего лишь набросок. Само его сознание есть набросок. Существовать – значит ex-sisterе, набрасывать самого себя. Именно эту особую подвижность протяжённости Хайдеггер именует «событием» (Geschehen) человеческого существования – событием, которое знаменует «структуру, свойственную только человеческо­му существованию, которая, будучи реальностью трансценденции и откровения, делает возможной историчность мира». Историчность человека основывается на том, что для него «прошлое», «настоящее» и «будущее» связаны в современности, представляя собой три измерения, которые взаимно опло­дотворяют и преобразуют друг друга. В этой перспективе упрёк – типично иудео-христианский – в «пассеизме» совер­шенно лишён смысла.

В действительности, речь о «пассеизме» может идти только в случае однолинейной точки зрения на историю, а именно ко­гда речь идёт об истории, в которой «прошлое» больше нико­гда не может вернуться. Но у нас иная точка зрения. Мы ве­рим в Вечное возвращение. В 1797 г. Гельдерлин писал Гебелю:

«Уничтожения не существует, поэтому из наше­го распада должна родиться юность мира».

В действи­тельности речь идёт не о том, чтобы «вернуться» в прошлое, а о том, чтобы связаться с ним, а также, в силу этого, согласно сферической концепции истории, соединиться с вечным, заставить его вновь течь, звучать в жизни, избавиться от тирании логоса, от ужасной тирании Закона, чтобы вернуться в школу мифа и жизни. В античной Греции, отмечает Жан-Пьер Вернан, «стремление всё вспомнить преследует в качестве основной цели не построение личного прошлого вспоминающего-себя-человека, построение его личного времени, а, напротив, возможность для него избежать времени» (интервью в «Nouvel Observateur», 5 мая 1980 г.). Точно так же речь идёт об обращении к «памяти» язычества не в хронологическом смысле, чтобы вернуться к «предыдущему», а в смысле мифологическом, чтобы найти то, что сквозь время преодолевает время и обращается к нам и сегодня. Речь идёт о соединении с непреодолимым, а не с «прёодолённым».

Итак, слова «начало» и «конец» более не имеют того смысла, который им придаёт иудео-христианская проблематика. C языческой точки зрения прошлое всегда является будущим (тем, что будет). «Herkunft aber bleibt stets Zukunft» пишет! Хайдеггер:

«

To

,

что находится у истоков, всегда остаётся будущим, всегда остаётся во власти того, что будет».

В своём «Введении в метафизику» Хайдеггер как раз рас­сматривает вопрос «прошлого». Он говорит, что народ может преодолеть «помрачение мира» и упадок только при том усло­вии, что он постоянно будет желать судьбы. Однако он «сможет создать себе судьбу только если сначала создаст в себе самом отклик, возможность отклика на эту судьбу и поймёт свои традицию творческим образом. Это значит, что такой народ, будучи народом определённого происхождения, представляет себя в изначальной области, где правит бытие, и таким образом представляет там происхождение Европы, начиная из центра своего будущего происхождения». Другими словами, необходимо «востребовать начало нашего духовного бытия определённого происхождения, чтобы преобразовать его в новое начало». И Хайдеггер добавляет: «Для того, чтобы начало повторилось, нет необходимости возвращаться к нему как чему-то прошедшему, известному ныне, которому можно лишь подражать, нужно вновь начать начало более изначально, с озадаченностью, неизвестностью и неуверенностью присущими настоящему началу». В действительности «начало перед нами. Оно не осталось позади как нечто давно прошедшее, а находится перед нами. Начало ворвалось в наше будущее. Оно гонит вдаль своё величие, которое нам необ­ходимо нагнать».

Таким образом, речь идёт не о возвращении, а об обраще­нии к язычеству. Или же, если угодно, речь идёт не о возвра­щении к язычеству, а о возвращении язычества к тому, что Хайдеггер на одной своей важной и ясной странице называет «новым началом». «Невозможно ничего сделать для или про­тив своей генеалогии, и всегда наступает момент, когда ка­ждый должен понять, не возобновляя, прояснить, не отри­цая, чтобы впоследствии самостоятельно выбрать то, что сближает его с его корнями или удаляет от них», пишет Бландин Барре-Кригель, называющая себя «иудео-христианкой» (Le Matin, 10 septembre 1980).

Она добавляет: «Когда предприятия предыдущих поколе­ний терпят неудачу, естественным движением является но­вое отправление с этой стороны развилки, растяжение дли­тельности, расширение пространства» (там же). Речь идёт именно об этом: вновь отправиться «с этой стороны развил­ки», чтобы начать вновь. Но в глазах многих подобный про­ект, без сомнения, будет выглядеть «богохульством». На еврейском языке слово «начало» имеет также значение «осквер­нение»: начинать, как мы увидим далее, значит соперничать с Богом. Отрывок из Исхода, в котором говорится, что, когда у Сифа родился сын Енос, «тогда начали призывать имя Гос­пода» (4, 26), в богословии иудаизма истолковывается как оз­начающий не начало единобожия, а начало язычества («Тогда положили начало. Этот глагол означает "осквернять". На­чали давать людям и статуям имя Святого-Благословенного и называть идолы богами» – комментарий Раши к Исх., 4, 26). Со времён Шимеона Бар Иохаи до наших дней языческая культура не переставала быть объектом критики и обвинений6. Если бы была необходимость, этого единственного факта хва­тило бы, чтобы показать, насколько «прошлое» определённого рода современно даже для некоторых людей, которые его осу­ждают. «Совершенно неслучайно то, - пишет Габриэль Мацнефф, - что наше двадцатое столетие, фанатичное, злоб­ное, доктринерское, не упускает случая изобразить в кле­ветническом и карикатурном виде древних римлян: оно ин­стинктивно ненавидит то, что выше него» (Le Monde, 26 avril 1980).


6) См.: Franois Fontaine. Le com plot centre Rome, in Le Figaro-Magazine. 12avril 1980.
Возрождение в XV и XVI вв. было именно возрождением. «Речь шла о том, – говорит Ренан, чтобы посмотреть глаза в глаза античности». Тем не менее, это было не возвращением назад, простым возрождением «прошлого», а, напротив, точ­кой отправления нового приключения духа, нового приключения фаустовской души, отныне торжествующей, потому что, наконец-то, пробуждённой к себе самой. Сегодняшнее «неоя­зычество» также не является регрессом. Напротив, оно являет­ся сознательным выбором более подлинного, более гармонич­ного, более мощного будущего выбором, который набрасывает на будущее, для нового созидания, то вечное, из которого мы происходим.

§ 3


Если мы признаем, что нечто является великим, говорит Хайдеггер, «тогда начало этого величия наиболее велико». Как очевидно, сегодняшнее язычество является прежде всего определённым знакомством с древними индоевропейскими ре­лигиями, их историей, их богословием, их космогонией, их символизмом, мифами и мифемами, из которых они состоят. Знакомство знания, но также и духовное знакомство; эпистемологическое знакомство, но также и интуитивное знакомст­во. Речь идёт не о том, чтобы лишь накапливать знания о веро­ваниях различных областей дохристианской Европы (или за­бывать о тех подчас глубоких различиях, которые между ними существовали), а о том, чтобы находить в этих верованиях отображение, перенос определённого количества ценностей, кото­рые принадлежат нам и напрямую касаются нас как наследни­ков нашей культуры. (Как следствие, это приводит к истолко­ванию истории двух последних тысячелетий как повествова­ния о напряженной духовной борьбе).

Это уже является значительной задачей. Религии древней Европы не только ничем не уступают единобожию в том, что касается их богатства или духовной или богословской сложно­сти, но можно сказать, что они очень часто его в этой области превосходят. Впрочем, вопрос о том, превосходят ли они единобожие или нет, не является самым важным. Важно то, что они говорят нам, и, что касается меня, символическое про­тивостояние Януса и Весты, мораль Орестиады или рассказ о расчленении Имира говорят мне больше, чем повествование о приключениях Иосифа и его братьев или история о несостоявшемся принесении в жертву Исаака. Помимо самих мифов, не­обходимо исследовать определённое представление о божест­венном и священном, определённую систему истолкования ми­ра, определённую философию. Приверженность Б.-А. Леви единобожию не мешает ему заявлять, что он не верит в Бога. Сама наша эпоха является глубоко иудео-христианской, не­смотря на то, что церкви и синагоги пустеют; она является иу­део-христианской тем образом, каким она воспринимает исто­рию, теми существенными ценностями, на которые она опира­ется. И, наоборот, чтобы быть язычником, нет необходимости «верить» в Юпитера или Вотана что, впрочем, ничуть не не­лепее, чем верить в Яхве.

Сегодняшнее язычество состоит не в возведении алтарей Аполлона или возрождении культа Одина.

Напротив, оно подразумевает отныне классический способ поисков «умственного инструментария», порождени­ем которого является религия, того

внутреннего мира,

к которому она отсылает, той формы восприятия мира, кото­рую она означает.

Одним словом, оно подразумевает взгляд на богов как на «центры ценностей» (X. Рихард Нибур), а на верования, предметом которых они являются, как на системы ценностей: боги и верования уходят, но ценности остаются.

Это означает, что язычество отнюдь не определяется отка­зом от духовности или священного, а, наоборот, состоит в вы­боре (и возвращении себе) другой духовности, другого образа священного. Отнюдь не пересекаясь с атеизмом или агности­цизмом, оно устанавливает между человеком и миром в основе своей религиозное отношение, отношение духовности, которая представляется нам гораздо более сильной, более серьёзной, более важной, чем духовность иудео-христианского единобожия. Оно не лишает мир священного, а освящает его в собст­венном смысле этого слова, оно считает его священным и именно поэтому, как мы увидим далее, оно является язычест­вом. Как пишет Жан Маркаль, «язычество - это не отсутствие Бога, отсутствие священного, отсутствие ритуала. Как раз наоборот, поскольку священного больше нет в христианстве, язычество является торжественным утверждением трансценденции. Европа является более чем когда-либо языческой, ища свои корни, которые не являются иудео-христианскими» (Aujourd'hui, l'esprit paien?, in Marc de Smedt, d., L'Europe paienne, Seghers, 1980, p. 16).

Чувство священного, духовность, верования, вера в существование Бога, религия как идеология, религия как система и как учреждение являются достаточно разными понятиями, не обязательно совпадающими. Кроме того, они не являются однозначными сами по себе. Существуют религии, в которых нет Бога (например, даосизм); вера в Бога не обязательно подразумевает веру в личного Бога. Напротив, чистой утопией на наш взгляд является представление о том, что можно надолго избавить человека от религиозной озабоченности. Вера не является чем-то «подавленным» или «иллюзорным», и лучшее, что может сделать разум, признать, что он не может удовлетворить все внутренние потребности человека. «Человек –I единственное существо, удивляющееся своему собственному существованию; животное пребывает в покое и ничему не удивляется (...) пишет Шопенгауэр. Это удивление перед лицом смерти и зрелищем уничтожения и исчезновения всех других существ является источником наших метафизиче­ских нужд; именно благодаря ему человек является метафизическим животным» («Мир как воля и представление»). Нужда в священном является одной из основных нужд человеческого существа, наряду с питанием и совокуплением (если кто-то предпочитает обходиться без них, это его дело). Мирча Элиаде отмечает, что «переживание священного заложено в самом построении сознания» и обойтись без него невозможно (интервью в «Le Monde-Dimanche», 14 сентября 1980 г.). Человек нуждается в вере или религии мы отличаем здесь религию от морали как ритуале, как единообразном умиротво­ряющем акте, как участии в привычных действиях, которые его создают. С этой точки зрения недавнее появление подлинного неверия представляет собой одно из тех упадочных явле­ний, которые разрушают в человеке то, что есть в нём собст­венно человеческого. (Является ли человеком человек, утра­тивший способность или желание верить? По крайней мере, подобный вопрос имеет право быть поставленным). «Может существовать общество без Бога, – пишет Режи Дебре, но не может существовать общества без религии» (Le scribe, Grasset, 1980). Он добавляет:

«Государства, идущие по пути неверия, идут по пути отречения»

(ibid.). Здесь также можно процитировать слова Жоржа Батая о том, что «религия, суть которой заключается в поисках утраченной близости, сводится к стремлению ясного сознания стать полным сознанием себя» («Теория религии»). Этого достаточ­но, чтобы осудить западный либерализм. Определённо, что, отвергая понятия, на монополизацию которых претендует иудео-христианство, по причине одних только этих претензий, мы проявляли бы к нему неоправданное доверие. Есть не боль­ше оснований для разрыва с идеей Бога или понятием священ­ного из-за того, что христианство придало им болезненный смысл, чем для отказа от аристократических принципов под предлогом того, что их извратила буржуазия.



Необходимо отметить, что во времена дохристианской ан­тичности слово «атеизм» было почти что лишено смысла. Процессы в отношении «неверия» или «безбожия» имели в це­лом совсем другой смысл. Когда Аммиан Марцеллин говорит о том, что «есть люди, для которых на небесах нет богов» (XXVIII, 4, 6), он уточняет, что эти люди верят при этом в звёзды и магию. В Риме в «атеизме» обвинялись как раз христиане по причине неуважения к образам богов и местам куль­та. В Греции рационалистическая мысль всего лишь переори­ентировала мифологическую теогонию и космологию. Именно поэтому Клод Тремонтан, необоснованно объединяя пантеизм с «атеизмом», вынужден заявить, что последний «в высшей степени религиозен», что «он слишком религиозен, потому что он недолжным образом обожествляет вселенную» (Problemes du christianisme, Seuil, 1980, p. 55). Причина в том, что в древ­ней Европе священное воспринималось не как противополож­ность мирскому, а как нечто, обволакивающее мирское, придающее ему смысл. Нет необходимости в Церкви, чтобы по­средничать между человеком и Богом: это посредничество осу­ществляет весь город, и религиозные учреждения представля­ют лишь одну из сторон этого посредничества7. Понятие, про­тивоположное латинскому понятию «religio», необходимо ис­кать в глаголе «negligere». Быть религиозным значит быть ответственным, не пренебрегать. Быть ответственным значит быть свободным, значит обеспечивать себя конкретными сред­ствами осуществлять свободу-ради-действия. Быть свобод­ным также значит быть связанным с другими посредством об­щей духовности.
7) Тем не менее, этот город не является теократией. Суверенная, политическая функция сохраняет свою самостоятельность. С другой стороны, не град людской управляется в соответствии с правилами града Божьего, а скорее мир богов представ­ляется как идеальное отображение мира людей.
Когда Б.-А. Леви утверждает, что «единобожие является не формой священного, формой духовного», а, «напротив, нена­вистью к священному как таковому» (L'Express, 21 avril 1979), его слова являются парадоксальными только на первый взгляд. Священное есть безусловное уважение к чему-то, в то время как единобожие выводит подобное уважение в собствен­ном смысле за рамки Закона. Для Хайдеггера священное (das Heilige) определённо отлично от классической метафизики и даже самой идеи Бога. Принимая антиномию, дорогую сердцу Эммануэля Левинаса, скажем, что священное погружено в этот мир как таинство, что оно основывается на близости между человеком и миром, в противоположность святости, которая связана с трансценденцией Совершенно Другого. Язычество возвышает этот мир священностью, в то время как иудео-христианское единобожие со своей святостью бежит из этого ми­ра. Язычество основывается на идее священного.

§ 4


В чём же заключаются основные различия между европей­ским язычеством и иудео-христианством? При ответе на этот вопрос необходима определённая осторожность. Помимо того, что в действительности противостояние никогда не бывает та­ким чётким, каким оно бывает с неизбежной точки зрения аналитических условностей, нам представляется важным прежде всего избежать необдуманного использования понятия «иуде­о-христианство», которое, будучи спорным как у христиан, так и у евреев, не лишено двусмысленности. Строго говоря, подобное использование представляется нам допустимым в двух совершенно определённых случаях. Прежде всего, с ис­торической точки зрения: в строгом смысле слова иудео-христиане – это первые христиане еврейского происхождения, члены назаретских палестинских общин, бывшие предметом таких раздоров между иудаизмом и паулинистским христиан­ством. (Известно, что успех Павла положил конец этому исто­рическому иудеохристианству)8. Во-вторых, с «идеологиче­ской» точки зрения понятие «иудео-христианство» означает то, что может быть общего между иудаизмом и христианством в сфере философии и богословия.

«Иудаизм и христианст­во объединяются богословием»

замечает Клод Тремонтан (Les problemes de l’athisme, Seuil, 1972, p. 439). Подобно­го же мнения придерживался Жан Даниелу, одна из книг ко­торого носит заголовок «Теология иудео-христианства» (Descle, 1958). Христианство, в частности, восприняло все нормативные требования вселенского значения, которые име­ются в Торе. Таким образом, понятие «иудео-христианство» оз­начает всего лишь монотеистическое родство.
8) Об этой «Церкви обрезания» см.: P. Gaultier Briand. Nazareth judo-chrtienne, Franciscan Printing Press. Jerusalem. 1971.
При признании данного родства иногда очень сильно недо­оцениваются имеющиеся различия между христианством и иу­даизмом. На практике это зачастую приводит к приписыванию язычеству черт, якобы коренным образом отличающих его от «иудео-христианства», которые на самом деле отличают его только от иудаизма или гораздо чаще только от христиан­ства. В некоторых случаях различия являются в значительной степени иллюзорными или касаются только лишь выражения определённых явлений, а не самих явлений. Например, зачас­тую утверждалось, что греческая мысль была динамичной, конкретной и синтетической в противоположность еврейской мысли, по сути своей статичной, абстрактной и аналитической. В действительности всё скорее как раз наоборот, как показывает Джеймс Барр (Smantique du language biblique, BSR, 1971), который справедливо противопоставляет «греческий аналитический способ мышления, осуществляющий разграничение и раздробление, еврейскому синтетическому способу мышления». Семитские языки стихийно стремятся к синтезу и конкретике; частично лишённые синтаксиса, они сохраняют текучий характер, располагающий к множеству истолкований. Другие черты, которыми наделяли «иудео-христианство», являются в действительности специфически христианскими: богословская важность первородного греха, развитое представление о творении, обесценивание сексуальности, презрение к жизни и т.д. Это также касается характерной нетерпимости иудео-христианского единобожия, которая приняла в христианстве особенно угрожающие формы, первоначально по причине прививки к христианской вере западного миссионерского духа, впоследствии по причине того, что из трёх великих авраамических религий только христианство сразу же взялось» осуществлять своё вселенское призвание, не желая быть религией какого-то отдельного народа или культуры9.
9) В христианстве «избрание» является исключительно личным вопросом. Христи­анская вера проводит коренное разделение внутри каждого народа (а не между народами), отделяя наиболее православных верующих от еретиков или язычников. Марксизм перевёл это разделение в мирскую плоскость, используя понятие «класса». I
Язычество также невозможно лишить стремления к «всеоб­щему» и свести к закрытому и регрессивному субъективизму. Но это стремление к всеобщему, как мы покажем далее, идёт от частного от существа к существованию, а не наоборот. Подробно разработанное в греческой философии, у римлян в понятии imperium'a, у индоиранцев в учении об империи, вос­принимаемой как тело «бога света», всеобщее увенчивает собой общественное предприятие, включённое в существование мира, а также представляет собой воплощение его принципа; его нельзя путать ни с богословским или философским универ­сализмом, упраздняющим различия, ни с этноцентризмом.

Наконец, размышление об укоренении христианства в Ев­ропе не может обойтись без исследования причин не только внешних, но и внутренних, – этого укоренения. (Что в евро­пейском сознании способствовало его обращению?) Мы также не должны забывать о том, что христианство само значительно менялось, и что с точки зрения истории и социологии существует не одно, а несколько христианств. Что касается нас, то мы прекрасно осознаем разницу между эгалитарным и подрыв­ным христианством первых веков и (относительно) конструк­тивным христианством Средних веков, в значительной степени окрашенным языческой органичностью. Очевидно, что хри­стианство четвёртого столетия уже не является тем христиан­ством, которое пробуждало ярость Цельса10. Мы также при­знаём, что, как говорит Хайдеггер,

«христианство и жизнь христиан евангельской веры — это не одно и то же»

(Martin Heidegger, Chemins qui ne menent nulle part, Gallimard, 1962, p. 181). Мы также помним о многозначности символов, которой занимается герменевтика, а также о беско­нечных изменениях в корпусе священного писания и богослов­ских систематизациях.


10) См. его «Правдивое слово против христиан», а также: Louis Rougier, Celse centre les chrtiens. La raction paienne sous Pempire remain. Copernic. 1977. Необходимо отме­тить, что подобное различие является не только диахроническим: две разновидности всегда сосуществовали – в очевидно различных соотношениях – в истории христианст­ва: в определённой степени они соответствуют двойному лику Иисуса в паулинистской христологии: страдающего и униженного и славного и торжествующего (см.: Louis Rougier, La genese des dogmes chrtiens. Albin Michel. 1972. pp. 281-286).
Когда ранее шла речь о собственных ценностях язычества, обычно перечислялись такие черты, как отчётливо аристокра­тическое представление о человеческой личности, этика, осно­ванная на чести («стыд», а не «грех»), героическое отношение к трудностям существования, прославление и освящение мира, красоты, тела, силы и здоровья, отказ от «загробных миров», неразделимость эстетики и морали и т.д. С этой точки зрения наибольшей ценностью является, без сомнения, не «справед­ливость», истолковывающаяся в сущности как эгалитарное уравнивание, а всё то, что позволяет человеку превзойти себя; для язычества взгляд на результат того, что составляет каркас существования, как на «несправедливость» является чистой бессмыслицей. В языческой этике чести место антитез морали греха: хороший – плохой, скромный – безрассудный, покор­ный – гордый, слабый – высокомерный, скромный – надмен­ный и т.д. занимают классические антитезы: благородный – низкий, храбрый – трусливый, почтенный – бесчестный, кра­сивый – уродливый, больной – здоровый и т.д. Соглашаясь со всем этим, мы всё же считаем, что главное отличие заключается в другом. Оно заключается в отказе от дуализма.

Расширяя то, что Мартин Бубер сказал по поводу иудаизма, мы полагаем, что иудео-христианство определяется скорее теми отношениями между человеком и Богом, которое оно, предлагает, чем верой в единственного бога. Уже давно противоречие между единобожием и язычеством не сводится к про­стому спору о количестве богов.

«Многобожие является качественным, а не количественным понятием»

, пишет Пауль Тиллих («Систематическая теология»). «Разница между пантеизмом и монотеизмом является не простран­ственным, а онтологическим вопросом», признаёт Тремонтан (Les problemes de 1'athisme, op. cit., p. 218).



Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
Лекция
© 8712.ru
Образовательные документы для студентов.